Рубен Варданян: «Я не самый удачливый инвестор»

Рубен Варданян рассказывает Ведомостям о том, как пытается изменить мир, о своих инвестициях, офисе будущего и о том, почему сетевые связи станут важнее государств и институтов.

Уйдя из Сбербанка, которому продал «Тройку диалог», Рубен Варданян создал инвестиционный бутик «Варданян, Бройтман и партнеры», Philin, помогающую создавать инфраструктуру для благотворительности, и Phoenix Advisors, занимающуюся вопросами защиты благосостояния и подготовкой плана преемственности. Эта проблема особенно беспокоит бывшего инвестбанкира: многим российским бизнесменам первой волны сейчас 50–70 лет, и в ближайшие 20 лет остро встанет проблема передачи состояний – впервые в новейшей истории России.

Найти в графике Варданяна час на интервью оказалось непросто – договаривались мы за месяц. Он объясняет, что участвует в 62 проектах, но в подчинении у него всего пять человек. Мир меняется на глазах, и Варданян пытается этому способствовать и в чем-то забежать вперед – он всегда играл вдолгую. Он считает, что глобальная конкуренция будет идти не за деньги и ресурсы, а за людей, и связи и сети становятся важнее институтов и даже государств. Многих стремительные перемены пугают – отсюда глобальная тяга к прошлому: оно привычно и понятно. Варданян же пытается убежать от проблем в будущее.

– У вас много проектов: [бизнес-школа] «Сколково», помощь в передаче бизнеса и благотворительности, другие. Как бы вы сами себя описали – кто вы сейчас?

– У меня дежавю. В 1991 г., когда я говорил, что я инвестиционный банкир, меня спрашивали: «Можешь объяснить: ты банкир коммерческий? Дашь кредит?» Я отвечал, что не даю кредитов. Мне говорили: «Значит, ты не банкир. Ну тогда кто ты? А инвестицию дашь?» Я отвечал: «Нет, не дам. Я профессиональный посредник, который должен помочь сделать сделку». Помню, как тяжело было объяснить, что же такое инвестиционный банкир и чем я занимаюсь.

Сегодня я снова говорю слова, которые вызывают непонимание: я социальный предприниматель и венчурный филантроп. Большинству людей это непонятно: филантроп не может быть венчурным.

– Интуитивно понятно, что это такое.

– Исходя из убеждения, что мир становится все более взаимосвязанным, я пытаюсь сказать, что мы движемся от модели «здесь зарабатываю, а здесь занимаюсь благотворительностью» к модели общества, где все это будет смешиваться. И очень сложно выстроить это новое мировосприятие. Само понятие impact investment (инвестирование с социальным эффектом) возникло в 2007 г., т. е. ему всего 10 лет на Западе, а в России и того меньше. Существует много спекуляций на эту тему, разных трактовок самого понятия. Но я сейчас делаю 62 проекта, которые так или иначе относятся к impact investment.

«Мы идем в совершенно новый мир»

– 62, я не ослышался?

– Да, сейчас в том или ином формате реализуется 62 проекта с моим участием. Понятно, что меня спрашивают: как это можно делать? Мы привыкли к иерархической модели с четкой структурой подчинения: есть глава холдинга, председатель корпорации, в этой корпорации есть начальники, подчиненные и т. д. Но мир сегодня движется к сетевой модели: в одной ситуации я начальник, в другой – подчиненный; в одной ситуации я миноритарный акционер, в другой – даже не акционер. Все наши проекты между собой объединены общими темами, ценностями и создают одно общее пространство, в которое они естественно встроены. И во все я вовлечен благодаря своему интеллектуальному и финансовому вкладу, нематериальной поддержке и тому, что объединяю большое количество разноплановых людей.

Если рассказать про каждый проект в отдельности, что-то будет более интересно читателям, что-то менее, но в целом это экосистема, которая адресует одновременно три ключевых вызова. Глобальное образование, различные формы миграции и программа sustainable development (устойчивое развитие), которая должна быть реализована в 148 развивающихся странах.

Мы привыкли мыслить тоннелями и жить в индустриальной модели с разделением труда и узкой специализацией, пригодной для конвейера: ты журналист, я банкир, он политик или госчиновник. Эта модель характерна для промышленного капитализма. Что это такое? Ты должен сконцентрировать капитал, построить большой завод, который будет производить танки или самолеты, создать большой банк и т. д. Такая модель существовала 200 лет. В ней нужны были сильное государство, доступ к природным ресурсам и концентрация капитала, которые обеспечивали конкурентное преимущество. Но сегодня мир идет к совершенно другой модели, основой которой будет не капитал, а талантливый человек. Будущее за широко образованным человеком, работающим на стыках разных областей знания. Конечно, это случится не сегодня, это тренд ближайших 20–50 лет.

– Что же пошло не так?

– Мы находимся в ситуации идеального шторма: одновременно происходит огромное количество изменений, суммарный эффект от которых многократно возрастает. Люди больше не доверяют институтам, но доверяют сетям. Социальные сети и криптовалюта – примеры того, что сети становятся важнее, чем институты. Но механизмы сетевого взаимодействия уже существовали в истории. Например, Ганзейский союз: немецкие купцы вели торговлю от Скандинавии до Португалии и России и плевать хотели, кто правил городами, которые входили в Ганзу. Они выписывали свои бумаги, которые можно было конвертировать в огромное количество товаров. И эта сеть функционировала несколько столетий, при том что не было электронной почты и других способов оперативной коммуникации. Сегодня технологические возможности обеспечивают скорость операций, но по сути ничего не поменялось – все уже было и будет снова.

Выясняется, что деньги вдруг становятся менее важны. Недавно я встречался с парнем, которому 22 года и который заработал несколько миллионов долларов на том, что джойстиком играл в футбол, а почти 30 млн человек на это смотрели. Ты можешь это объяснить? Или покупку WhatsApp за $23 млрд – причем у компании даже нет бизнес-модели. Я недавно учился в Гарварде, и мы разбирали этот кейс: там не то что на момент покупки не было дохода, но его и потом не видно. У нас была дискуссия, может ли такая компания столько стоить.

(Продолжение интервью и оригинальная статья — на сайте газеты Ведомости)